Меню

Серебрилась морозной пылью серебрится его бобровый воротник



1. 090 Вениамин Александрович Каверин

Вениамин Александрович Каверин (Вениамин Абелевич Зильбер)
(1902—1989)

Откроем «Евгения Онегина»:

Уж тёмно: в санки он садится.
«Пади, пади!» — раздался крик;
Морозной пылью серебрится
Его бобровый воротник.
К Talon помчался: он уверен,
Что там уж ждет его Каверин.

Имя этого Каверина, Петра Павловича, — приятеля юного Пушкина, гусара, дуэлянта и кутилы, и взял себе писатель в качестве псевдонима, с которым он ныне и известен. Настоящее имя прозаика — Вениамин Абелевич Зильбер.

Конечно же, очерк надо начать со знаменитого девиза каверинских «Двух капитанов»: «Бороться и искать, найти и не сдаваться». (Данное изречение, восходящее к поэме «Улисс» английского поэта А. Теннисона, вырезано на надгробном кресте, который был поставлен в Антарктиде в память погибшего там полярного путешественника Р. Скотта).

Эта строка да еще завет Н. Островского «Самое дорогое у человека — это жизнь…» были самыми сокровенными словами не одного поколения советской молодежи, своеобразным «Отче наш» пионерии и комсомола, а сами романы — литературной классикой.

Весьма символичным стал захват чеченскими террористами в 2002 г. театра, на сцене которого шел мюзикл «Норд-Ост», поставленный по роману В. Каверина. Это был не просто бесчеловечный акт насилия над мирными гражданами, а акт вандализма против русской советской истории и русской литературы. Но, с другой стороны, когда сутью времени стало уничтожение в стране социализма и многих его завоеваний, в т.ч. культурных, и тех, кто совершил их, когда привычным делом стало осквернение памяти своих родителей и поругание их могил (часто в самом прямом смысле) — что ж тут неожиданного?

Будущий писатель родился 6 (19) апреля 1902 г. в г. Пскове, в многодетной семье капельмейстера 96-го пехотного Омского полка Абеля Абрамовича Зильбера и его жены — урожденной Ханы Гиршевны (Анны Григорьевны) Дессон, владелицы музыкальных магазинов, известной пианистки.

Способный мальчик не пошел по музыкальной стезе, к которой его направляли родители, его заворожили книги, практически все — от сказок Перро и Андерсена до романов Гюго и Диккенса. Стивенсоновским «Островом сокровищ» Веня бредил. «Именно он, и никто другой, приоткрыл передо мной таинственную силу сцепления слов, рождающую чудо искусства», — признался позднее писатель.

В гимназии подросток занимался историей русской литературы, писал стихи. Его другом на всю жизнь стал Ю. Тынянов, с которым они позднее породнились «крест-накрест» — женились на сестрах друг друга. (Лидия Николаевна Каверина стала детской писательницей).

Шестнадцатилетним юношей Вениамин переехал в Москву, где окончил в 1919 г. среднюю школу и поступил в Московский университет. Подрабатывал в студенческой столовой и инструктором в художественном отделе Моссовета. На следующий год Зильбер перевелся на историко-филологический факультет Петроградского университета и одновременно поступил в Институт живых восточных языков на арабское отделение. Студент увлекался немецкими романтиками, писал стихи, раздраконенные Ю. Тыняновым, О. Мандельштамом и В. Шкловским, и, не дожидаясь, когда лета склонят его к прозе, благоразумно перешел на нее сам.

Представив на конкурс, объявленный Домом литераторов, свой первый рассказ «Одиннадцатая аксиома», начинающий прозаик удостоился премии и внимания М. Горького, положившего на него с тех пор свой глаз. Уже через несколько лет патриарх советской литературы назвал его «оригинальнейшим писателем».

Каверин вошел в содружество молодых литераторов «Серапионовы братья». Каверин той поры, противопоставлявший динамику западной литературы статичности русской и считавший Тургенева своим «литературным врагом», запомнился братьям литераторам своей шуткой: «Из русских писателей больше всего люблю Гофмана и Стивенсона». Первый рассказ Каверина «Хроника города Лейпцига за 18… год» был опубликован в 1922 г.

В 1923—1924 гг. Вениамин окончил оба вуза и был оставлен при университете аспирантом. Через шесть лет ученый защитил беллетризованную диссертацию «Барон Браммбеус. История Осипа Сенковского».

К этому времени он уже был профессиональным писателем, выпустившим несколько сборников фантастических рассказов и романов («Мастера и подмастерья», «Конец Хазы», «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове» и др.), привлекших читателей сюжетом и занимательностью, за что, кстати, критики не оставляли порой на авторе живого места. В 1930 г. увидел свет трехтомник писателя.

В следующих произведениях прозаика героями стали ученые различных специальностей. Пробовал Каверин и сочинять пьесы, но своевременно оставил эту затею. В 1935—1936 гг. был опубликован роман «Исполнение желаний», позднее сокращенный автором на две трети, пользовавшийся большой популярностью.

Самую знаменитую свою книгу, «Два капитана» (1938—1944), Вениамин Александрович задумал в середине 1930-х гг., «когда идея положительного героя, идея молодого человека нашего времени, витала в воздухе».

Прототипами главного героя летчика Сани Григорьева стали знакомые писателя — известный генетик М. Лобашов и летчик С. Клебанов, погибший во время войны.

«Две мысли тогда казались мне очень важным, — пояснял автор. — Одна из них принадлежит Менделееву: «Север — фасад России». И вторая — идея справедливости, которая должна быть утверждена и доказана жизнью современного молодого человека».

И книга оказалась на высоте замысла. Критики единодушно признали в этом «морально-приключенческом романе с авантюрным сюжетом сильный нравственный стержень» и назвали его «бессмертной книгой» (М. Чудакова).

За «Двух капитанов» Каверин был удостоен Сталинской премии СССР (1946). О необыкновенной популярности романа говорит тот факт, что после выхода за четверть века он выдержал 42 издания, читатели искренне верили в то, что капитан Татаринов открыл Северный полюс, и бомбардировали автора тысячами писем с вопросами о дальнейшей судьбе главных героев романа.

Во время войны Каверин в качестве военного корреспондента ТАСС и «Известий» работал на Ленинградском фронте и на Северном флоте; выпустил сборники рассказов: «Мы стали другими», «Орлиный залет», «Русский мальчик» и др.; был награжден орденом Красной Звезды.

В 1949—1956 гг. вышел в свет роман-трилогия писателя «Открытая книга», в котором он рассказал историю создания отечественного пенициллина.

На 2-м съезде писателей в 1954 г. Каверин выступил с речью, призвавшей «воскресить» имена Ю. Тынянова и М. Булгакова (позднее он помог опубликовать «Мастера и Маргариту»).

В 1956 г. писатель стал одним из организаторов альманаха «Литературная Москва». В 1960-е гг. Каверин опубликовал повести «Семь пар нечистых» и «Косой дождь», статьи о «Серапионовых братьях» и М. Зощенко. Позднее писатель выступал в защиту А. Солженицына, А. Твардовского и др. литераторов, напечатал несколько романов и мемуарных книг («Освещенные окна», «В старом доме», «Вечерний день», «Письменный стол» и др.).

Много писатель писал для детей: «Ночной сторож, или Семь занимательных историй, рассказанных в городе Немухине в тысяча неизвестном году», «Верлиока», «Силуэт на стекле» и др. В возрасте семидесяти лет Каверин создал одно из лучших своих произведений — роман о любви «Перед зеркалом».

Всего у писателя при жизни вышло более 40 книг, многие из которых были переведены на иностранные языки.

«Эпилогом» (1989), в котором Каверин рассказал о том, о чем умалчивал прежде — об опальных писателях, Каверин подогрел и без того не остывавший интерес к его творчеству, после чего читатели с удвоенной энергией взялись за его «Двух капитанов».

В 1986 г. Вениамин Александрович стал членом правления Союза писателей.

Несмотря на периодические залпы критики, писатель был всегда в фаворе. Его наградили орденами Ленина, Красной Звезды, Трудового Красного Знамени (дважды), Дружбы народов, медалями.

Умер Каверин 2 мая 1989 г. Похоронен на Ваганьковском кладбище Москвы.

«Если бы мне пришлось повторить жизнь, я бы прожил ее точно так же», — признавался писатель. А значит, одарил нас теми же самыми книгами, к которым есть неослабный читательский интерес. Жизнь Вениамина Александровича продолжается!

Источник

Морозной пылью серебрится его бобровый воротник

Цитата из романа в стихах «Евгений Онегин» (1831 г.) русского поэта Пушкина Александра Сергеевича (1799 – 1837). О Евгении Онегине, который направился на праздные мероприятия (глава 1, строфа 16):

Читайте также:  Как надо постирать джинсы чтобы они сели

«Пади, пади!» [ 36 ] — раздался крик;

Морозной пылью серебрится

Его бобровый воротник.

К Talon [ 37 ] помчался: он уверен,

Что там уж ждет его Каверин [ 38 ] .

Вошел: и пробка в потолок,

Вина кометы [ 39 ] брызнул ток,

Пред ним roast-beef окровавленный [ 40 ] ,

И трюфли [ 41 ] , роскошь юных лет,

Французской кухни лучший цвет,

И Стразбурга пирог [ 42 ] нетленный

Меж сыром Лимбургским [ 43 ] живым

✍ Примеры

«— Роскошный пикник, очаровательный вечер, — сказал Лаевский, веселея от вина, — но я предпочел бы всему этому хорошую зиму. «Морозной пылью серебрится его бобровый воротник».»

Примечания

↑ 36) — Крик кучера, разгоняющего пешеходов во время быстрой езды по людным улицам.

↑ 37) — известный ресторатор (Прим. А. С. Пушкина).

↑ 38) (1794 — 1855) — русский военный деятель, полковник, участник заграничных походов 1813—1815 годов. Прослыл кутилой, лихим повесой и бретёром.

↑ 39) — Шампанское необычайно богатого урожая 1811 г., который связывали с появлением на небе в этом году яркой кометы.

↑ 40) — блюдо английской кухни, новинка в меню 20-х годов XIX века.

↑ 41) (трюфель) — гриб, растущий под землей; привозился из Франции; блюдо из трюфелей было очень дорогим.

↑ 42) — деликатесный паштет из фуа-гра с добавлением трюфелей, рябчиков и перемолотой свинины. Запекается в тесте для сохранения формы. Был изобретён нормандским поваром Жаном-Жозефом Клозом в 1782 году.

↑ 43) — полумягкий сыр из коровьего молока с сильным ароматом, характерным острым вкусом и желтой сливочной массой, покрытой тонкой красно-коричневой коркой.

Источник

Евгений Онегин (2 стр.)

Бывало, он еще в постеле:
К нему записочки несут.
Что? Приглашенья? В самом деле,
Три дома на вечер зовут:
Там будет бал, там детский праздник.
Куда ж поскачет мой проказник?
С кого начнет он? Всё равно:
Везде поспеть немудрено.
Покамест в утреннем уборе,
Надев широкий боливар,
Онегин едет на бульвар,
И там гуляет на просторе,
Пока недремлющий брегет
Не прозвонит ему обед.

Уж темно: в санки он садится.
«Пади, пади!» — раздался крик;
Морозной пылью серебрится
Его бобровый воротник.
К Talon помчался: он уверен,
Что там уж ждет его Каверин.
Вошел: и пробка в потолок,
Вина кометы брызнул ток;
Пред ним roast-beef окровавленный
И трюфли, роскошь юных лет,
Французской кухни лучший цвет,
И Страсбурга пирог нетленный
Меж сыром лимбургским живым
И ананасом золотым.

Еще бокалов жажда просит
Залить горячий жир котлет,
Но звон брегета им доносит,
Что новый начался балет.
Театра злой законодатель,
Непостоянный обожатель
Очаровательных актрис,
Почетный гражданин кулис,
Онегин полетел к театру,
Где каждый, вольностью дыша,
Готов охлопать entrechat,
Обшикать Федру, Клеопатру,
Моину вызвать (для того,
Чтоб только слышали его).

XVIII.

Волшебный край! там в стары годы,
Сатиры смелый властелин,
Блистал Фонвизин, друг свободы,
И переимчивый Княжнин;
Там Озеров невольны дани
Народных слез, рукоплесканий
С младой Семеновой делил;
Там наш Катенин воскресил
Корнеля гений величавый;
Там вывел колкий Шаховской
Своих комедий шумный рой,
Там и Дидло венчался славой,
Там, там под сению кулис
Младые дни мои неслись.

Мои богини! что вы? где вы?
Внемлите мой печальный глас:
Всё те же ль вы? другие ль девы,
Сменив, не заменили вас?
Услышу ль вновь я ваши хоры?
Узрю ли русской Терпсихоры
Душой исполненный полет?
Иль взор унылый не найдет
Знакомых лиц на сцене скучной,
И, устремив на чуждый свет
Разочарованный лорнет,
Веселья зритель равнодушный,
Безмолвно буду я зевать
И о былом воспоминать?

Театр уж полон; ложи блещут;
Партер и кресла, всё кипит;
В райке нетерпеливо плещут,
И, взвившись, занавес шумит.
Блистательна, полувоздушна,
Смычку волшебному послушна,
Толпою нимф окружена,
Стоит Истомина; она,
Одной ногой касаясь пола,
Другою медленно кружит,
И вдруг прыжок, и вдруг летит,
Летит, как пух от уст Эола;
То стан совьет, то разовьет,
И быстрой ножкой ножку бьет.

Всё хлопает. Онегин входит,
Идет меж кресел по ногам,
Двойной лорнет скосясь наводит
На ложи незнакомых дам;
Все ярусы окинул взором,
Всё видел: лицами, убором
Ужасно недоволен он;
С мужчинами со всех сторон
Раскланялся, потом на сцену
В большом рассеянье взглянул,
Отворотился — и зевнул,
И молвил: «Всех пора на смену;
Балеты долго я терпел,
Но и Дидло мне надоел».

Еще амуры, черти, змеи
На сцене скачут и шумят;
Еще усталые лакеи
На шубах у подъезда спят;
Еще не перестали топать,
Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать;
Еще снаружи и внутри
Везде блистают фонари;
Еще, прозябнув, бьются кони,
Наскуча упряжью своей,
И кучера, вокруг огней,
Бранят господ и бьют в ладони:
А уж Онегин вышел вон;
Домой одеться едет он.

XXIII.

Изображу ль в картине верной
Уединенный кабинет,
Где мод воспитанник примерный
Одет, раздет и вновь одет?
Всё, чем для прихоти обильной
Торгует Лондон щепетильный
И по Балтическим волнам
За лес и сало возит нам,
Всё, что в Париже вкус голодный,
Полезный промысел избрав,
Изобретает для забав,
Для роскоши, для неги модной, —
Всё украшало кабинет
Философа в осьмнадцать лет.

Янтарь на трубках Цареграда,
Фарфор и бронза на столе,
И, чувств изнеженных отрада,
Духи в граненом хрустале;
Гребенки, пилочки стальные,
Прямые ножницы, кривые,
И щетки тридцати родов
И для ногтей, и для зубов.
Руссо (замечу мимоходом)
Не мог понять, как важный Грим
Смел чистить ногти перед ним,
Красноречивым сумасбродом.
Защитник вольности и прав
В сем случае совсем неправ.

Быть можно дельным человеком
И думать о красе ногтей:
К чему бесплодно спорить с веком?
Обычай деспот меж людей.
Второй Чадаев, мой Евгений,
Боясь ревнивых осуждений,
В своей одежде был педант
И то, что мы назвали франт.
Он три часа по крайней мере
Пред зеркалами проводил
И из уборной выходил
Подобный ветреной Венере,
Когда, надев мужской наряд,
Богиня едет в маскарад.

В последнем вкусе туалетом
Заняв ваш любопытный взгляд,
Я мог бы пред ученым светом
Здесь описать его наряд;
Конечно б, это было смело,
Описывать мое же дело:
Но панталоны, фрак, жилет,
Всех этих слов на русском нет;
А вижу я, винюсь пред вами,
Что уж и так мой бедный слог
Пестреть гораздо б меньше мог
Иноплеменными словами,
Хоть и заглядывал я встарь
В Академический Словарь.

XXVII.

У нас теперь не то в предмете:
Мы лучше поспешим на бал,
Куда стремглав в ямской карете
Уж мой Онегин поскакал.
Перед померкшими домами
Вдоль сонной улицы рядами
Двойные фонари карет
Веселый изливают свет
И радуги на снег наводят;
Усеян плошками кругом,
Блестит великолепный дом;
По цельным окнам тени ходят,
Мелькают профили голов
И дам и модных чудаков.

XXVIII.

Вот наш герой подъехал к сеням;
Швейцара мимо он стрелой
Взлетел по мраморным ступеням,
Расправил волоса рукой,
Вошел. Полна народу зала;
Музыка уж греметь устала;
Толпа мазуркой занята;
Кругом и шум и теснота;
Бренчат кавалергарда шпоры;
Летают ножки милых дам;
По их пленительным следам
Летают пламенные взоры,
И ревом скрыпок заглушен
Ревнивый шепот модных жен.

Во дни веселий и желаний
Я был от балов без ума:
Верней нет места для признаний
И для вручения письма.
О вы, почтенные супруги!
Вам предложу свои услуги;
Прошу мою заметить речь:
Я вас хочу предостеречь.
Вы также, маменьки, построже
За дочерьми смотрите вслед:
Держите прямо свой лорнет!
Не то… не то, избави Боже!
Я это потому пишу,
Что уж давно я не грешу.

Читайте также:  Черное платье с воротником рубашкой

Увы, на разные забавы
Я много жизни погубил!
Но если б не страдали нравы,
Я балы б до сих пор любил.
Люблю я бешеную младость,
И тесноту, и блеск, и радость,
И дам обдуманный наряд;
Люблю их ножки; только вряд
Найдете вы в России целой
Три пары стройных женских ног.
Ах! долго я забыть не мог
Две ножки… Грустный, охладелый,
Я всё их помню, и во сне
Они тревожат сердце мне.

Источник

Серебрилась морозной пылью серебрится его бобровый воротник

Уж тёмно: в санки он садится.
«Пади, пади!» — раздался крик;
Морозной пылью серебрится
Его бобровый воротник.
К Talon помчался: он уверен,
Что там уж ждет его Каверин.
Вошел: и пробка в потолок,
Вина кометы брызнул ток;
Пред ним roast-beef окровавленный,
И трюфли, роскошь юных лет,
Французской кухни лучший цвет,
И Страсбурга пирог нетленный
Меж сыром лимбургским живым
И ананасом золотым.(с)

Другие статьи в литературном дневнике:

  • 27.06.2009. ***
  • 26.06.2009. Полковник
  • 24.06.2009. Серебра!
  • 23.06.2009. шелкопряд
  • 15.06.2009. Непобежденные
  • 11.06.2009. Египтянин
  • 10.06.2009. ***
  • 09.06.2009. Облака плывут в Абакан
  • 05.06.2009. Поле Ватерлоо
  • 03.06.2009. Интерпретатор
  • 01.06.2009. Кепи Блан

Портал Проза.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.

Ежедневная аудитория портала Проза.ру – порядка 100 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более полумиллиона страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.

© Все права принадлежат авторам, 2000-2021 Портал работает под эгидой Российского союза писателей 18+

Источник

Певец финляндки молодой

Читая «Евгения Онегина», не перестаёшь удивляться, как легко Пушкин обращается с текстом повествования, переходя от описания сюжета к полемике с коллегами по поэтическому «цеху». Так, в третьей строфе пятой главы, он пишет:

Согретый вдохновенья богом,
Другой поэт роскошным слогом
Живописал нам первый снег
И все оттенки зимних нег:
Он вас пленит, я в том уверен,
Рисуя в пламенных стихах
Прогулки тайные в санях;
Но я бороться не намерен
Ни с ним покамест, ни с тобой,
Певец финляндки молодой!

Среди повествования об Онегине и Татьяне, совершенно естественно вплетаются отголоски полемики Пушкина с Вяземским и Баратынским.
«Живописал нам первый снег» Пётр Андреевич Вяземский (1792 – 1878) в стихотворение «Первый снег» (ноябрь 1819 г.):

Пусть нежный баловень полуденной природы,
Где тень душистее, красноречивей воды,
Улыбку первую приветствует весны!
Сын пасмурных небес полуночной страны,
Обвыкший к свисту вьюг и реву непогоды,
Приветствую душой и песнью первый снег.
……………….
Как лучшая весна, как лучшей жизни младость,
Ты улыбаешься утешенной земле,
О, пламенный восторг! В душе блеснула радость,
Как искры яркие на снежном хрустале.
Счастлив, кто испытал прогулки зимней сладость!
Кто в тесноте саней с красавицей младой,
Ревнивых не боясь, сидел нога с ногой,
Жал руку, нежную в самом сопротивленье,
И в сердце девственном впервой любви смятенья,
И думу первую, и первый вздох зажег,
В победе сей других побед прияв залог.
…………………..
Пусть на омытые луга росой денницы
Красивая весна бросает из кошницы
Душистую лазурь и свежий блеск цветов;
Пусть, растворяя лес очарованьем нежным,
Влечёт любовников под кровом безмятежным
Предаться тихому волшебству сладких снов!—
Не изменю тебе воспоминаньем тайным,
Весны роскошныя смиренная сестра,
О сердца моего любимая пора!
С тоскою прежнею, с волненьем обычайным,
Клянусь платить тебе признательную дань;
Всегда приветствовать тебя сердечной думой,
О первенец зимы, блестящей и угрюмой!
Снег первый, наших нив о девственная ткань!

Если читать Пушкина, и до этого не читать Вяземского складывается впечатление, что он поёт ему дифирамбы:

«Согретый вдохновенья богом,
Другой поэт роскошным слогом…
…Он вас пленит, я в том уверен,…
….Но я бороться не намерен
Ни с ним покамест….»

Но если внимательно прочитать «Первый снег» Вяземского, складывается уже совсем иное представление.

Пусть нежный баловень полуденной природы,
Где тень душистее, красноречивей воды,
Улыбку первую приветствует весны!
……
Пусть на омытые луга росой денницы
Красивая весна бросает из кошницы
Душистую лазурь и свежий блеск цветов
……
Не изменю тебе воспоминаньем тайным,
Весны роскошныя смиренная сестра

Напомню, что стихотворение написано в ноябре 1819 года, вполне возможно под впечатлением только что выпавшего первого снега. И первая ассоциация, которая всплывает у поэта – это весна с другой стороны планеты, где Вяземский ни когда не был [1]. Сумбур, который твориться в голове Вяземского, при виде первого снега Пушкин не мог не заметить, поэтому чуть ранее он пишет:

Зима, …! Крестьянин, торжествуя,
На дровнях обновляет путь;
Его лошадка снег почуя,
Плетётся рысью, как-нибудь;
Бразды пушистые взрывая,
Летит кибитка удалая;
Ямщик сидит на облучке
В тулупе, в красном кушаке.
Вот бегает дворовый мальчик,
В салазки жучку посадив,
Себя в коня преобразив;
Шалун уж заморозил пальчик:
Ему и больно и смешно,
А мать грозит ему в окно…

Разницу, как говорится, видно невооружённым глазом.

Полемизируя с Боратынским о Вяземском Пушкин пишет:

Он вас пленит, я в том уверен,
Рисуя в пламенных стихах
Прогулки тайные в санях…

Откликаясь при этом на строки Вяземского из «Первого снега»:

Кто в тесноте саней с красавицей младой,
Ревнивых не боясь, сидел нога с ногой,
Жал руку, нежную в самом сопротивленье,
И в сердце девственном впервой любви смятенья,
И думу первую, и первый вздох зажёг,
В победе сей других побед прияв залог.

Если сравнивать эти строки с Державиным или Жуковским, то с Пушкиным можно согласиться, но полемика то идёт о сравнении со стилем Пушкина. А здесь и сравнивать собственно нечего:

Татьяна (русская душою,
Сама не зная почему)
С её холодною красою
Любила русскую зиму,
На солнце иний в день морозный,
И сани, и зарею поздной
Сиянье розовых снегов,
И мглу крещенских вечеров.

Таким образом, то, что на первый взгляд показалось дифирамбом, на самом деле оказалось сарказмом в стиле Пушкина:

Я сам в себе уверен,
Я умник из глупцов,
Я маленький Каверин,
Лицейский Молоствов [2].

В этой эпиграмме Пушкин сравнивает себя со светскими повесами и бузотёрами. Среди них он чувствует себя самоуверенно и высокомерно. Так и Вяземский, с Боратынским, чувствуют себя в поэтической среде Петербурга самоуверенно и высокомерно, на столько, что Пушкину приходится выносить, что называется «сор из избы» и таким наглядным способом доказывать своё превосходство.

К слову, Каверин был не только другом юности Пушкина, но и другом Онегина:

Уж темно: в санки он садится.
«Пади, пади!» — раздался крик;
Морозной пылью серебрится
Его бобровый воротник.
К «Talon» помчался: он уверен,
Что там уж ждёт его Каверин.
Вошёл: и пробка в потолок,
Вина кометы брызнул ток…

В этих строках Пушкин открылся читателю в своём пристрастии в юности к разгульным попойкам, о чем красочно и подробно рассказал на страницах поэмы:

Вдовы Клико [3] или Моэта [4]
Благословенное вино
В бутылке мёрзлой для поэта
На стол тотчас принесено.
Оно сверкает Ипокреной; [5]
Оно своей игрой и пеной
(Подобием того-сего)
Меня пленяло: за него
Последний бедный лепт, бывало,
Давал я. Помните ль, друзья?
Его волшебная струя
Рождала глупостей не мало,
А сколько шуток и стихов,
И споров, и весёлых снов!

Читайте также:  Сколько по времени нужно носить воротник шанца при остеохондрозе шейном

И снова полемика с Баратынским, который не задолго до этого, написал стихотворение «Пиры» (1820):

В нём укрывается отвага,
Его звездящаяся влага
Души божественной полна,
Свободно искрится она;
Как гордый ум не терпит плена,
Рвёт пробку резвою волной, —
И брызжет радостная пена
Подобье жизни молодой.

Случился скандал, цензура запретила строчку:

Как гордый ум не терпит плена,
Рвёт пробку резвою волной…

По этому поводу Вяземский писал Жуковскому (осень 1826 г.):
«Что говорить мне о новых надеждах, когда цензура глупее старого, когда Баратынскому не позволяют сравнивать шампанского с пылким умом, не терпящим плена?».
В издании 1835 г. эти строки читаются как:

Как страсть, как мысль она кипит;
В игре своей не терпит плена.

Пушкин об этом естественно знал и в «Онегине» уже пишет:

Оно своей игрой и пеной
(Подобием того-сего)…

Для читающей публики того времени, этот намёк был ясен и прозрачен. Но современному читателю он ни о чём не говорит.

И тут же полемика с Баратынским перекликается с полемикой Пушкина с Жуковским и… с цензором. Пушкин пишет:

«…за него
Последний бедный лепт, бывало,
Давал я. Помните ль, друзья?»

Но «Последний бедный лепт» уже было использовано Жуковским совсем по другому случаю в стихотворении «Императору Александру» (ноябрь 1814 г.):

О дивный век, когда певец Царя — не льстец,
Когда хвала — восторг, глас лиры глас народа,
Когда все сладкое для сердца: честь, свобода,
Великость, слава, мир, отечество, алтарь —
Все, все слилось в одно святое слово: Царь.
И кто не закипит восторгом песнопенья,
Когда и Нищета под кровлею забвенья
Последний бедный лепт за лик твой отдаёт,
И он, как друга тень, отрадный свет лиёт
Немым присутствием в обители страданья!

«Последний бедный лепт» Жуковского и Пушкина перекликается с лептом евангелиста Луки (21:1-4):

Взглянув же, Он увидел богатых, клавших дары свои в сокровищницу; увидел также и бедную вдову, положившую туда две лепты, и сказал: истинно говорю вам, что эта бедная вдова больше всех положила; ибо все те от избытка своего положили в дар Богу, а она от скудости своей положила все пропитание своё, какое имела.

Здесь смелость Пушкина переходит все разумные границы. Две лепты неизвестной женщины Луки, которые составляют почти весь её заработок, пожертвованы Богу, «Нищета» Жуковского жертвует свой последний лепт на портрет императора, чтобы он заменил собой образ Спасителя и Пушкин тоже жертвует, но… на опохмел души, чтобы встретиться со своим вдохновением.

Поистине он смеялся довольно зло, над тем, что было дорого его друзьям. Что собственно и прозвучало в его строках:

Но я бороться не намерен
Ни с ним покамест, ни с тобой,
Певец финляндки молодой!

В отношении Вяземского он уже саркастически высказался, но с Евгением Абрамовичем Баратынским (1800 – 1844) все оказалось значительно сложней. Речь идёт о его первой поэме «Эда» (1824), сам автор назвал её «Финляндской повестью».
В письме к Дельвигу 20 февраля 1826 г. Пушкин писал:
«. Что за прелесть эта «Эда»! Оригинальности рассказа наши критики не поймут. Но какое разнообразие! Гусар, Эда и сам поэт, всякий говорит по-своему. А описание лифляндской природы. чудо!».

Как это не покажется странным, но стиль Баратынского был использован Пушкиным для создания образа его (как он сам выразился) любимой Татьяны. Так Баратынский пишет:

День после, в комнатке своей,
Уже вечернею порою,
Одна, с привычною тоскою,
Сидела Эда. Перед ней
Святая Библия лежала.
На длань склонённая челом,
Она рассеянным перстом
Рассеянно перебирала
Её измятые листы
И в дни сердечной чистоты
Невольной думой улетала.
……
Чуть дышуща, бледна,
Гусара слушала она.
………
Подсел он скромно к деве скромной,
Завел он кротко с нею речь;
Её не мыслила пресечь
Она в задумчивости томной,
Внимала слабым сердцем ей, —
Так роза первых вешних дней
Лучам неверным доверяет;
Почуя тёплый ветерок,
Его лобзаньям открывает
Благоуханный свой шипок
И не предвидит хлад суровый,
Мертвящий хлад, дохнуть готовый.
………
В ней Эды прежней нет и тени,
Изнемогает в цвете дней;
Но чужды слёзы ей и пени.
Как небо зимнее, бледна,
В молчанье грусти безнадежной
Сидит недвижно у окна.
Сидит, и бури вой мятежный
Уныло слушает она…

Пушкин, сохраняя поэтический настрой Баратынского пишет:

Татьяна в тишине лесов
Одна с опасной книгой бродит,
Она в ней ищет и находит
Свой тайный жар, свои мечты,
Плоды сердечной полноты,
Вздыхает и, себе присвоя
Чужой восторг, чужую грусть,
В забвенье шепчет наизусть
Письмо для милого героя…
………
Татьяна, милая Татьяна!
С тобой теперь я слезы лью;
Ты в руки модного тирана
Уж отдала судьбу свою.
………
Сквозь слез не видя ничего,
Едва дыша, без возражений,
Татьяна слушала его.
………
Татьяна бедная горит;
Ее постели сон бежит;
Здоровье, жизни цвет и сладость,
Улыбка, девственный покой,
Пропало все, что звук пустой,
И меркнет милой Тани младость:
Так одевает бури тень
Едва рождающийся день.
Увы, Татьяна увядает,
Бледнеет, гаснет и молчит!
Ничто её не занимает,
Её души не шевелит.

Безусловно, Эда Баратынского была прототипом пушкинской Татьяны. Но образ Татьяны у Пушкина невообразимо глубже финляндской простушки, это не калька с неё, а развитие женского образа в русской литературе до высот Шекспира, в этом то и заключался поэтический спор Пушкина с Баратынским.
Он наглядно продемонстрировал, что можно взять оригинальную, но сырую заготовку, и довести её до мирового шедевра. И если в отношении Вяземского мы видим острый и злой пушкинский сарказм, то в отношении Баратынского он выступает как благородный мэтр, дающий своему любимому ученику мастер-класс, показав, что Эда не просто финская простушка по сюжету, но и простушка в стихотворной форме. Но таланта Баратынского (а может быть и желания), к сожалению так и не хватило, чтобы подняться до уровня своего учителя, хотя по возрасту они и были ровесниками.

[1] Вяземский ни когда не выезжал за границу далее Польши.
[2] Каверин Пётр Павлович (1794 — 1855) и Молоствов Памфамир Христофорович (1793 — 1828) — лейб-гусары, друзья Пушкина. Каверин и Молоствов были прототипами Анатоль Курагина и Долохова в романе «Война и мир», причём именно Каверин исполнил трюк с выходом в окно. В 1817-м году в доме Николая Тургенева, на Фонтанке, Пётр в присутствии Пушкина залпом выпивает из горла без передышки пять бутылок шампанского. После этого отворяет окно третьего этажа и. выходит погулять. Все с ужасом думали, что он вот-вот сорвётся и упадёт на мостовую. Между тем, подхватив шестую бутылку «Клико», гуляка ступает на карниз, идёт по нему, декламируя сатирические строки о покойном императоре Павле.
[3] «Вдова Клико Понсарден» — известная компания-производитель шампанских вин; находится во французском Реймсе. Фирма основана в 1772 году Филиппом Клико-Муирон.
[4] «Моэ Шадо» — один из крупнейших мировых производителей шампанского, основан в 1743 году Клодом Моэтом.
[5] Ипокрена (Гиппокрена) — название источника на горе Геликон, который образовался от удара копыта Пегаса, коня Зевса, верховного бога Олимпа. Считалось, что всякий, кто испил воды из Ипокрены, обретает поэтический дар, становится поэтом.

Источник